Суенга, Дубровка, Петени, Матренка — четыре красивых поселка собрал в ЗАО «Таежное» Маслянинского района 49-летний Николай Губинский, владелец контрольного пакета акций. Глядя на его рабочую «камуфляжную» форму и стриженый седеющий «ежик» на голове, так и хочется сказать «завоевал». Его принцип жизни — смелость и риск. «Я — обычный технарь, — говорит директор, выпускник электротехнического института. — В отличие от руководителей-”сельхозников”, которым иногда мешает рисковать их “сверхграмотность”, принимаю решения в легкую — и вперед! Главное — ввязаться в драку». Но вряд ли бы он выигрывал, если бы не «старался доходить до сути»… 10 лет — в вычислительном центре крупнейшего завода, 20 — в селе, в том числе 13 — «в кресле руководителя». Хвалится: «У меня “компьютер” махом соображает, я же ЭВМ обслуживал». В нем угадываются жесткость и хитрость, но поражает — талант.

 Потери и обретения

«Боевая» агробиография командира Губинского началась в 1995 году в АОЗТ «Суенга». Когда он сюда пришел, годовой надой молока от коровы составлял 860 литров. «Коза больше дает!» Говорит, что бывшего директора «успешно съели те люди, которые хотели и меня съесть, он ушел, хлопнув дверью». Николая Александровича, выросшего в Суенге, до сих пор «едят». «Костерят» за «захват» деревни, за то, что народ без работы.

Но Губинский в родной деревне «работал, как раб на галерах» (нравится выражение Путина). За 60 километров ездил «управлять» в Суенгу из другого села, пока не было жилья. «В 4-30 вставал и был на дойках, домой приезжал в полночь, жена только выкладывала рубашку. И так в течение двух лет!» — с удовольствием вспоминает он то боевое время. Потому что сумел «вырвать Суенгу из завала»!

В это время «зашаталась» соседняя Дубровка. Здесь была центральная усадьба Восточного хозяйства, которому принадлежали Петени и Матренка. «Развивались, обновляли технику, но сменился директор — и они сначала домой потащили, а потом о хозяйстве думали, — жестко ставит оценки Губинский. — И я начал “Восточное” потихоньку разорять». «Как разорять?» — не понимаю я. «Ну, мужиков посылал: там техника хорошая, вы запчасти покупайте! Деньги давал. Да, неправильно поступал, но я видел, что они все равно продают», — Губинский ни в чем не раскаивается! В конце концов ему в районе заявили: «Раз разваливаешь “Восточное”, иди туда руководителем».

Николай Александрович говорит мне, что специально назначил в Дубровке собрание на субботу, на 21 час. «Не хотел я туда идти! Думал, никто не придет, меня не изберут — и, слава Богу, я в Суенге останусь. Но как назло собрался полный клуб, и ведь избрали!» Похоже, «хитрый» Губинский был уверен в победе, не зря сразу выдвинул условие: объединить «слабую Суенгу и относительно сильное “Восточное”». Районное начальство на это в 1997 году не пошло… И Губинский начал… разорять родную Суенгу. Он оставил там директором своего бывшего «зама», которого «утром будил и гонял на работу». Ударили по рукам: «мы с тобой сделаем тандем, объединим хозяйства». «Проходит год, — вспоминает Губинский, — мой зам оперился: нет, я сам. Ну, хорошо, плыви сам. Пять лет работал сам. А потом меня опять вызывают в район: ты был прав: Суенге каюк приходит, выкупай описанные за долги технику и скот и присоединяй ее. Только ты сможешь, больше никто». Губинский выкупил и забрал. О бывшем заме говорит так: «Он был всем угоден. Никого не ругал — и при нем тащили и не работали!». А его, Губинского, получается, «костерят» и за то, что воровать не позволил?

Дорогая сердцу Суенга

«Николай Александрович, ну и погибай Суенга, зачем вы ее подбирали?» — «Да у меня мать и отец там! — “заводится” Губинский. — Я и на свет появился в деревне — не в роддоме. А где человек получил первый вздох, туда и стремится, понимаете?» Родное село, где до 1913 года жило более двух тысяч человек, и где он пошел в первый класс в бывшую церковь, без сомнения, занимает в сердце Губинского особое место. Может, поэтому в 2003 году, когда он выкупил долги земляков, Николай Александрович  не стал сразу присоединять их к соседям. Это восприняли бы с оскорблением, хотя было ясно: экономически село погибает, — как будто и сегодня спорит с кем-то Губинский. — Нравится вам Суенга? Хорошо. Я создал ООО “Суенга”, учредителями стали физические лица и ЗАО “Таежное”».

Три года он «смотрел на это безобразие». За аренду техники и скота Суенга не платила, стадо коров сократила, из купленной техники «ровно половина осталась на ходу». «В 2006 году я сделал резкое заявление: хватит, набаловались, кто хочет — пишите заявление в «Таежное», будет одно предприятие. Договор аренды с ООО “Суенга” разорвал. Те люди, которые не поняли этого, сегодня живут и работают — только в других местах». Губинский жестко «тащил» земляков в рынок… Из Суенги в “Таежное” перешли 80 человек, 40 не пошли. «Но я вам честно скажу, — не церемонится директор, — даже 80 были обузой, ведь мы живем в мире новых технологий». Сегодня в Суенге его работников — около 30. Остальные заняты личным подворьем и ездят на вахту. Но трудовую славу малой родины он возродил: здесь собрал герефордов и получил федеральный статус племхозяйства!

От герефордов до страусов

К племрепродуктору ЗАО «Таежное» (утверждено Минсельхозом больше года назад) Губинский шел 8 лет. Сначала выменял четырех маток и быка герефордов  на  пять коней. Отвез их на личную пасеку в Суенгу — «понаблюдать». «И в деревне опять загудели: во, Губинский снова что-то присвоил. Я уже привык к этому: собака лает — ветер относит, — вспоминает Николай Александрович, и мне кажется: не привык. — Одна из коров “принесла” двойняшек, я посмотрел: нормально, привесы хорошие. Потом купил еще 35 голов». «Зачем вам герефорды понадобились?» — «Ну, такой я повернутый, мне интересно, — ерничает директор. — Первое время коровы рожали в жутких условиях, просто на морозе — это неправильно, понимаю, но я шел к этой технологии методом “тыка”!» Сегодня в «Таежном» 800 герефордов («от мала до велика»), но Губинский уже заявил губернатору, что только маток будет 2,5 тысячи и хозяйство станет лидером в СФО по поголовью и производству мяса герефордов. Он знает все о качестве «мраморного мяса», его невысокой себестоимости и неприхотливости красавцев-герефордов, быстро набирающих вес. «Озолотили вас герефорды?» — интересуюсь я. «Пока нет, мы только вкладываемся, — не переживает директор. — Доходы начнем получать со следующего года, когда за племенной статус будут платить из федерального бюджета по 4 тысячи рублей за матку. И, конечно, за счет реализации племскота: я это уже почувствовал на трех небольших продажах».

Он горд, что за 10 лет «удалось вырастить другое животное» и в дойном стаде. «Чтобы повысить надои молока, мы удлинили и укрупнили корову. Есть договор с Институтом животноводства СО РАСХН по созданию племенного репродуктора. В Дубровке несколько коров — с удоем до 7 тысяч литров год. Тесно сотрудничаем с областной племслужбой». Губинский то и дело оговаривается: «Я не сельхозник, поэтому учусь у науки». Из 800 коров оставил 600, но более продуктивных («смысла нет держать плохих»). Средний надой на корову — 4500 литров в год, «задача — 5000». Одним из первых в районе купил оборудование для кормов. Только простое измельчение и смешивание их дало прибавку в 500 литров на корову. Удивляется: «Почему-то другие руководители к этому очень долго идут».

«А зачем вам козы понадобились?» — спрашиваю я (Губинский собирал их отовсюду). «Да тоже ненормальный, — смеется Николай Александрович. — Меня ученые просветили: что вы зациклились на коровах? Рекордсменки-козы дают по 2—2,5 тысячи литров молока в год. Средняя коза — 1—1,3 тысячи. Вместо одной коровы на тех же кормах можно держать 5—6 коз. А козье молоко гораздо дороже. Я  быстро просчитал всю арифметику». Но прежде чем покупать коз, которых помнил с детства «страшными и вонючими», почитал книжки, «залез» в Интернет. Ахнул: «Запад-то умирает по козьему молоку…» «Я влюбился в нубийских коз, не ожидал, что они такие приятные, — восторгается директор “Таежного” животными, которых нашел в Искитиме. — Но не стал их брать: это экзотика. Для промышленного производства молока везде используется занинская порода, самая продуктивная».

Первых трех коз Губинский выгрузил в феврале 2007 года у родителей в Суенге. «Деревня опять забурчала, — не скрывает он. — А мне важно было процесс понять. Приняли козлят, начали доить коз. Смотрю: три литра в день от каждой, на обычных кормах! Летом уже 25 голов разместил в Суенге рядом с горами, чтобы лазили там. Все хорошо! В табуне образуется вожак, и никаких проблем, главное — его прикормить». Потом подобрали здание в Матренке, где сегодня 80 коз и козлят. Пока козы доятся вручную, но он замахнулся на строительство современного доильного зала, даже принимал поставщиков оборудования из Швеции и Германии. «”Застрял” с оформлением кредита, и, может, даже к лучшему, — говорит он. — Для зала нужно 500 коз. Будет столько!». Договорился с директором Маслянинского сырзавода о производстве из козьего молока сыра и «кисломолочки». Доволен: «Первую партию сыра уже показывали москвичам. Они были в восторге от его качества. В Москве козий сыр стоит 1500 рублей килограмм». «Вы бы лучше молоко продавали!» — упрекаю я. «Крестьяне тоже должны зарабатывать себе на жизнь. Моя задача — создать рабочие места», — отчеканивает Губинский. «У вас еще есть идеи?» — «Страусов хочу развести. Мясо очень хорошее».

«Дед не испортит»

Николай Губинский не страдает от дефицита идей: «их много». Его волнует недостаток людей, способных идеи воплощать. «Сейчас законодательство разрешает абсолютно все: зарабатывайте, обеспечивайте себя! Но сложно выбить из умов память о распределительной системе, получке и авансе, привычке, чтобы их погоняли. Я 13 лет директор и все это время занимаюсь тем, что заставляю работать — это неправильно! В 1997 году подобрали мы 10 человек и дали «зеленый свет» созданию своего дела. Один остался — Григорий Егорович, успешно развивающий пилораму: «затабунил» 25 человек, никаких пьянок. Нам бы таких мужиков везде…»

Губинский учредил в школе собственную стипендию и уже получил из своих «воспитанников» четырех человек, в том числе главного ветврача хозяйства. Своему 23-летнему сыну Евгению, будущему агроному, отец «потихоньку» передает Суенгу. «Он работает вместе со мной, и я за него ручаюсь. В нашем роду, наверное, не до конца вытравлены крестьянские гены. Мою бабушку и деда раскулачивали, а зачем, когда имели только двух коней и пахали на совесть? Двигаю сына к его деду — не даст испортиться».

Зоя ЛАВРОВА.